www.4ERTANOVO.ru

Чертаново и окрестности. Общаемся, знакомимся...
Друзья! Этот форум создан для Вас, что-бы вам было удобно общаться, без рекламы и банеров. Все социальные сети, такие как вконтакте, одноклассники, ЖЖ имеют или недружелюбный интерфейс, или созданы для того, что-бы впаривать вам свою рекламу.   Если вы хотите просто спокойно общаться со своими соседями по дому, по двору, по району,  или по интересам, мы создадим вам отдельный форум.  Приглашайте своих друзей сюда, расскажите им об этом форуме. Мы только открылись,  народу здесь пока немного, давайте вместе сделаем этот форум интересным.     Вот тут листочек с готовым обьявлением. Распечатайте его на вашем принтере и повесьте в своём подьезде или бросьте в почтовые ящики.  Ваши соседи узнают, и на нашем форуме мы сразу выделим отдельное бесплатное место для вашего дома или квартала.
Текущее время: 19 сен,

Часовой пояс: UTC + 3 часа [ Летнее время ]




Начать новую тему Ответить на тему  [ 1 сообщение ] 
Автор Сообщение
 Заголовок сообщения: Цены не квартиры в Москве 100 лет назад
СообщениеДобавлено: 10 июн, 

Зарегистрирован: 08 июн,
Сообщения: 81
Фраза классика русской литературы, утверждавшего, что жители послереволюционной Москвы испорчены квартирным вопросом, давно стала крылатой и широко используется в публикациях об ужасающих бытовых условиях при советской власти. Магия слов великого писателя владеет умами тем больше, чем дальше уходят в историю жилищные условия времен царизма, которые казались медом не всем слоям населения.

Царскую Россию принято считать земным раем, который неизвестно по какой причине разрушили несознательные шариковы. Однако блага распределялись в этом раю не очень равномерно, и многие его обитатели, оценивая свои жилищные условия, непатриотично заглядывались на Запад. Еще до появления большевизма в газете 1896 г. можно было прочесть:
Цитата:
«Везде заграницею домовладельцы довольствуются 3–4 процентами на затраченный капитал, и квартиры в Париже и Женеве вдвое дешевле, чем у нас в Москве. Закон еще недавно наложил свою мощную руку на аппетиты ростовщиков, запретив взыскивать проценты свыше установленной нормы. Чем же, однако, отличается деятельность домохозяев от признанной преступной деятельности ростовщиков?».

В качестве если не оправдания, то некоторого объяснения царизм мог бы сослаться на то, что настоящая концентрация производства и персонала в России развернулась в последние годы XIX в., и создать соответствующую инфраструктуру быта для нарождающихся промышленных гигантов общество просто не успевало. Резкое ускорение темпов социально-экономического развития, породившее кричащие контрасты условий жизни, привлекло к ним всеобщее внимание, хотя и раньше русский город отнюдь не представлял собой однородную массу.

Изображение
Дом Афремова 100 лет назад и в наши дни (даже реклама и фонарный столб размещаются на тех же самых местах)

Потерянный рай

Если в жилищные правоотношения не вмешивались западноевропейские правительства, много раз битые движением низов, то руководители святой Руси, вероятно, и не поняли бы такой постановки вопроса. Отрывочные нормы о найме жилых помещений появляются в русском праве только благодаря Соборному уложению 1649 г., да и те касаются гарантий возмещения ущерба сдаваемой недвижимости, который мог причинить наниматель:
Цитата:
«А будет кто у кого учнет стояти на дворе из найму… и тот двор згорит, и на нем за тот двор тому, у кого он тот двор наймет, взяти цену, чего тот двор стоил».
Рецепцией римского права выглядит еще одно правило, запрещавшее выливать помои на голову соседу: «и ему из своих высоких хором на те ниския хоромы соседа своего воды не лить и сору не метать». «Иную какую пакость чинить» также не разрешалось, что позволяет считать, что начало правилам пользования жилыми помещениями было положено еще в допетровской Руси. Довольно рано были определены первые градостроительные нормы, однако на практике они соблюдались редко.

Других попыток вмешательства в жилищные отношения правительство почти не делало, поэтому и приличное жилье обходилось в Москве недешево, о чем свидетельствует следующая сделка об аренде этажа не слишком большого дома.
Цитата:
«…Нанял я, Пушкин, собственный г-на Хитрово дом… каменный двух этажный… а срок щитать с 22-го генваря и по 22-го июля… за две тысячи рублей государственными ассигнациями...».
Не приходится удивляться постоянно расстроенным в последние годы жизни нервам нашего национального гения. Поскольку годовое жалованье по тому классному чину, который в то время был присвоен поэту, составляло 400 руб. в год, можно с уверенностью утверждать, что если бы не гонорары и не кое-какие мелкие доходы, мастер слова мог бы рассчитывать максимум на жилплощадь в Замоскворечье, позднее воспетом другим титаном русской литературы Александром Островским.

Героиня пьесы начала 70-х гг. жалуется: «Четверо жильцов, а что в них проку-то! Вот, Петрович - самый первый жилец, а и тот только за два с четвертаком живет». Однако следует отметить, что при отсутствии заметной трудовой миграции в эти благословенные годы предложение помещений превышало спрос. Домовладельцы снижали цены, только чтобы дом не отсырел. Комната в излюбленном студенчеством районе Патриарших прудов обошлась бы в 7–12 рублей.

Жилищные отношения в России вначале складывались довольно мирно. Судебные хроники 1866 г. свидетельствуют, что тайный советник Мартынов привлек к суду мещанина Абрамова за самовольный выезд из нанятой в доме советника квартиры с недоплатой 3 руб. 50 коп. На суде Абрамов признал долг, просил прощения за причиненное беспокойство, ссылаясь на временные денежные затруднения, и изъявил готовность немедленно погасить задолженность. Довольный таким благонравным поведением ответчика Мартынов подарил ему полученную сумму с разрешения судьи. Но не всегда наниматели отличались высокими нравственными принципами. В прессе отмечалось, что «подчас стонут и сами домовладельцы от квартирантов, которые не платят и портят квартиры, а выселить и выкурить их из дома даже с помощью судебных приставов и полиции почти нет возможности».

Следует учесть, что, как и в наши дни, домовладельцы имели много обязанностей, отвечали за мощение, освещение и чистоту улиц и дворов. В Своде законов отмечено, что «каждый хозяин дома обязан… уведомлять участкового пристава» «о дурном поведении» проживающих и вообще «о всех чрезвычайных происшествиях, случившихся в доме или близ дома, в чем бы оные не заключались». С другой стороны, довольно разумной выглядит обязанность домовладельцев наблюдать, «чтобы живущие в доме мастеровые не собирались у ворот и на тротуаре толпами». Вышеупомянутую героиню Островского «разобидел» квартальный Тигрий Львович, заставлявший ее красить забор. Горе-предпринимательница приходит к выводу, звучащему весьма актуально во все времена: «Хорошо тому, у кого довольно награблено, оченно ему можно быть исправным обывателем».

«А свой семиэтажный дом
сдавать изволила внаем»
За вторую половину позапрошлого века население Москвы выросло более чем в три раза. Естественно, что жилья стало не хватать; вскоре были исчерпаны ресурсы старой аристократии, и на выручку пришла частная инициатива, как и в наши дни, протянувшая руку помощи прежде всего тем, у кого водились средства. Сдача барских квартир считалась в Москве более доходным бизнесом, тем более что и хлопот было при этом несравненно меньше. Поэтому предприимчивые хозяева предпочитали возводить доходные дома с огромными роскошными апартаментами. Первый этаж арендовали магазины, тогда как на втором этаже часто размещался «офисный компонент». Предложение на дорогое жилье превышало спрос, и при остром жилищном голоде многие «барские квартиры» оставались незанятыми.

В начале XX века в городской обиход входят невиданные доселе удобства — водопровод, канализация, центральное отопление, электричество, лифт и телефон. Таким образом, увеличение квартплаты (в 1912 г. обозреватели жалуются, что «за последнее пятилетие цены на квартиры в Москве выросли на 40–60%») было во многом оправданно теми затратами, которые несли домовладельцы. Памятником такого рода предпринимательству по сей день служат шикарный восьмиэтажный дом Афремова (Садовая-Спасская ул. 19) и превзошедший его на несколько метров дом Нирнзее (Б. Гнездниковский пер. 10), а всего доходных домов насчитывалось 657, но лицом города по-прежнему оставался мелкий частник. Всего в 1912 г. в Москве числилось 51 812 жилых строений, из них только 31,9% — каменные. Трехэтажных и более высоких зданий было менее 9% общего числа (на пятиэтажный, как тогда выражались, «тучерез» в 1875 г. ходили смотреть как на диковину). На среднее московское жилище с площадью в 850 кв. сажен площади приходилось 7,5 занятых жилых квартир с 66 жителями (в муниципальной черте — 83 жителя). В «меблированных комнатах» с удобствами в коридоре можно было сыскать себе пристанище за скромную сумму вплоть до 30 копеек в сутки. В 1907 г. комната во втором этаже обходится в 16 р. 60 коп. Видимо, по законам оптовых продаж 7-комнатная квартира стоит в то же время 68 р. 30 коп., т. е. меньше десятки за комнату.

Дорого это или дешево? Высококвалифицированные рабочие на крупных заводах зарабатывали 75–120 руб. в месяц (1913), примерно столько же (105) получал армейский капитан, которому в зависимости от города доплачивали на квартиру 8–25 руб. При этом килограмм грудинки можно было сторговать за 54 копейки, килограмм сливочного масла — за 1,37 руб., проезд в трамвае стоил 6 копеек. Даже телефон в квартире обходился в 63 руб. в год, что представляло не такую уж недоступную высоту. И тем не менее большинство подданных империи телефона не имели, т. к. получали несравненно меньший доход, если вообще получали. О них в конце концов были вынуждены подумать и власти, установив кое-какие зачаточные нормы в виде высоты потолка (не менее 3,5 аршин или 2,5 м), минимальной освещенности (окно «вышиной свету не менее 1 аршина»), строительных правил и т. п. Само собой разумеется, что строгость этих мер компенсировалась необязательностью исполнения, поэтому жить в дореволюционной Москве было не всем удобно и не всегда безопасно, что заслуживает отдельного разговора.

В жилищной сфере Москва могла претендовать
на звание третьего Рима

Лицом эпохи империализма в Москве принято считать шикарные доходные дома, которым и сейчас по мере сил и способностей пытаются подражать отечественные девелоперы. Однако мало кто помнит, что при чисто номинальном надзоре со стороны властей коммунальная среда первопрестольной была зоной риска, где рухнувшие дома не воспринимались как невидаль. Стремясь к скорейшему получению прибыли, застройщики мало беспокоились о благополучии жильцов, благодаря чему жилфонд Москвы по праву мог претендовать на звание третьего Рима — как известно, древнеримские многоэтажные дома также были далеко не безопасны для проживания.

Современные обозреватели, едва ли настроенные очернять царизм (скорее ими руководит желание сказать приятное нынешним застройщикам Москвы), опровергают распространенное представление измученного недоделками новосела о преимуществах старых построек, которым, кажется, нет сносу. По-видимому, не слишком преувеличивают те авторы, которые указывают, что до наших дней дожили «лишь те строения царских времен, которые не рухнули вскоре после завершения строительных работ или еще до их окончания».
Благодаря строительному буму конца XIX — начала XX в. разрушения новых домов стали обыденным явлением. В июле 1909 г. газета «Русское слово» в связи с обвалом 5-этажного дома Бровкина (по другим источникам Бровкиной) на Нижней Красносельской улице роптала: «Рабочие говорят, что катастрофа была вызвана сотрясением от свалившейся железной балки. Но какова же была прочность постройки, если дом мог рухнуть от столь незначительной причины».

Контроль за деятельностью строительных подрядчиков не был жестким. Газета «Раннее утро» в 1909 г. указывала, что «как производится владельцем стройка, согласно ли выданным чертежам, — в это городская управа не входит. Эти функции возлагаются всецело на местного околоточного надзирателя. Тот, видя бумажное разрешение, вполне этим удовлетворяется». На окраинах дела обстоят еще хуже, «там почти сплошное нарушение строительного устава».

Газета «Копейка» в марте 1913 г. писала: «Грандиозный 8-этажный квадрат с фасадом на три улицы — на Малую и Нижнюю Кисловки и в Калашный переулок (речь идет о знаменитом «Моссельпроме», достроенном в 1920-х гг. — Прим. авт.) — сооружался с лихорадочной поспешностью. Вчера в 7 часов утра обращенная в Калашный переулок сторона этого каменного великана зашаталась, и через какие-нибудь пять минут на уличной мостовой в облаках пыли лежали горы кирпичей… под которыми могли быть погребены не только люди, но и целые экипажи». В 1912 г. сообщалось, что г. Лобозеву отказано в разрешении на строительство многоэтажного дома на одной из центральных улиц, но бойкий застройщик обошелся и без него. Место и дальнейшая судьба самовольной постройки неизвестны, зато надолго запомнился москвичам обвал почти достроенного трех-этажного здания Московского купеческого общества на углу Кузнецкого моста и Неглинного проезда (октябрь 1888 г.); из-за мелких несоответствий проекту 25 июня 1908 г. рухнул новый дом на углу Малой Грузинской улицы и Камер-Коллежского вала.

Изображение
Обвал дома Бровкиной. Фото 1909 г.

Строим вместе
Честных подрядчиков москвичи воспринимали как чудо и отводили им место в мемуарах: «Проживал в доме мелкий подрядчик малярных работ Николай Николаевич Соколов… В горячее время Соколов надевал на себя передник и брал в руки малярную кисть. Был он малограмотный, писал… плохо, но работал хорошо, никогда никого не обманывал, капитала не нажил. Случилось так, что на каком-то подряде он напоролся на жулика. И этот добросовестный человек, прогорев в пух и прах, опять стал простым маляром».

Высокими нравственными принципами не отличались и заказчики. Например, в вышеупомянутом происшествии в Калашном переулке зловещую роль сыграл хозяин владения А.И. Титов, осуществлявший непосредственное руководство стройкой. Подрядчик А.П. Герасимов докладывал хозяину об обнаруженных просадках, но Титов не желал дополнительных расходов. О стиле деловых отношений в российской стройиндустрии позволяет судить эпизод ранней биографии великого адвоката Ф. Плевако. В 1873 г. маэстро защищал известного коммунального туза — инженер-капитана Ромейко от обвинения в мошенничестве. Тот заключил с мещанином Мыслиным договор на ремонт в одном из принадлежащих ему домов для бедноты и попытался не заплатить за него, обманом выманив у подрядчика правоустанавливающий документ.

Ромейко отрицал изъятие документа, но нашлись свидетели, и он был предан суду. Адвокату пришлось изрядно повертеться, чтобы спасти своего клиента от каторги. Присяжные признали Ромейко виновным в уничтожении документа без корыстной цели, и он был приговорен к 5-дневному аресту на гауптвахте. Отсидел или нет, неизвестно, но, по-видимому, на его благосостоянии уголовное прошлое не сказалось.

Судя по всему, именно этот Ромейко в 90-х гг. XIX в. приобрел сельцо Бирюлево (на территории нынешнего Чертанова Центрального). К его главному бизнесу — содержанию самых отъявленных трущоб — власти претензий не имели, поскольку и в этой сфере осуществляли контроль только для виду. В конце 1890-х гг. «городские попечительства о бедных» провели ряд проверок жилищных условий беднейшего населения, которые в сухих протоколах характеризуются так «грязь, вонь и теснота не поддаются описанию» и «жутко сделалось, когда пришлось осматривать эту квартиру, в полном смысле пещеру».

Переписью 1902 г. в Москве зарегистрировано 16 140 «коечно-каморочных квартир», «из которых 70% настолько переполнены, что на каждого живущего приходится менее 1,5 куб. сажени воздуха». Полузабытый показатель кубической сажени примерно равен 9,7 кубометров, следовательно, при высоте каморки 2 м на одного проживающего приходилось меньше 5 м площади, что примерно соответствовало норме постановки на жилищный учет под занавес советской власти (5 м). Тесноту коечно-каморочных квартир современные исследователи объясняют их относительной дороговизной — плата домохозяину за 1 куб. саж. помещения доходила до 1 руб. 80 коп. в месяц. При этом согласно проведенному в Москве в 1899 г. обследованию 200 благоустроенных квартир для лиц среднего достатка, средняя цена за такие квартиры составила 1 руб. 60 коп. за тот же объем.

Однако коечное заселение было не самой низкой точкой падения — имелся в Москве жилой фонд, который благодаря таланту писателя Гиляровского прославился как классический рассадник болезней и преступности. Некоторые его останки и сейчас можно наблюдать в районе Хитровского переулка между Солянкой и Яузским бульваром. Одним из хитровских домов владел вездесущий Ромейко, а журналист догиляровского периода называет еще ряд содержателей клоак — Толоконникова, Беложаева, Белочанова. Жили там не только бандиты и опустившиеся бродяги, но и просто бедняки, и условиям их жизни трудно позавидовать.

На дне
Согласно одному исследованию, в 155 хитровских квартирах проживало 5928 постояльцев. Разумеется, все зависит от того, каковы были хитровские помещения, и, судя по всему, их нельзя считать безупречными. Уже упоминавшийся показатель «кубических саженей» для Хитровки равен 0,38, то есть на одного ночлежника приходилось меньше 2 кв. м пола. При этом надо учесть, что правила пользования общежитиями от 6 августа 1941 г. допускали их заселение из расчета 4 кв. м, но пресса сообщает, что еще в 1958 г. в ближайшем Подмосковье встречались общежития, в которых на одного проживающего приходилось 1–1,5 кв. м.

В газете 1868 г. называются трущобы в более благоустроенных кварталах — дом Шипова на Лубянке, Полякова на Бронной, Ржанова на Смоленском рынке, Селиванова на Трубной, Крейтера у церкви Ильи Обыденного (район нынешней «золотой мили» на Остоженке), но Хитровка, видимо, не случайно стала символом разврата и антисанитарии. Современник описывает дома, «сверху донизу разделенные на множество мелких квартир, отдаваемых съемщикам, которые пускают к себе на ночлег народ по три копейки серебром с человека за ночь. Все эти дома битком набиты бедным народом, как огурцы семенами. Достаточно вообразить себе дом Толоконникова, хуже и грязнее которого трудно что-нибудь и придумать. Сырые и грязные подвалы ниже горизонта почти на сажень с мириадами насекомых битком набиты народом, для которого смерть была бы отрадой, — за них съемщики платят арендаторам домов и даже скопляют себе капитал. В некоторых подвалах набивается народу всякого звания человек по 150, имеющих под собой рогожку и то не всегда».

Как и в наши дни, жизнь бедняков могла только дорожать. В пьесе Горького «На дне» (1901) подвальное койко-место обходится одному из героев уже в два рубля ежемесячно. В том же подвале оборудована комната, которую занимает жулик Васька Пепел. На каких условиях он договорился с наймодателем, неизвестно, но в 1907 г. комната в подвальном этаже обходилась в 12 руб. 40 коп. за месяц.

В то же время надо признать, что описанная Горьким ночлежка все-таки не самая отъявленная. Хоть и не без внутреннего сопротивления, жильцы соблюдают правила гигиены, по очереди подметают под воздействием увещеваний квартирной хозяйки: «а вот если придут санитары да штраф наложат, я тогда… всех вас вон». В целом, пролетарский писатель, видимо, несильно погрешил против истины (как известно, великий Станиславский, готовясь к постановке пьесы, лично посетил Хитровку, стремясь к наивысшей жизненной правде). Надо отметить, что нарушения общественного порядка пресекались достаточно жестко. Журналисты подтверждают, что при малейшем буйстве постояльцев выбрасывали за дверь в любую непогоду.

Были и положительные примеры, например, в литературе упоминается «образцовый Ермаковский ночлежный дом» (всего в ведении городского управления было шесть ночлежек), который находился на Каланчевской улице и был построен за счет частных инвестиций. Справедливости ради надо признать, что имущие классы тогда не были на сто процентов глухи к страданиям бедноты, и купцы-благотворители, о которых часто трубят по российскому телевидению, действительно до революции встречались и делали честь своему сословию. Имелись дома дешевых квартир, построенные по завещанию купца Солодовникова (ул. Гиляровского), где для одиноких и малоимущих семей были оборудованы и даже обставлены мебелью однокомнатные квартиры площадью от 16 до 21 кв. м с общими кухнями. Стоили такие квартиры 10 руб. в месяц. По словам Солодовникова, «большинство бедноты составляет рабочий класс, живущий честным трудом и имеющий неотъемлемое право на ограждение от несправедливости судьбы» (злые языки утверждают, правда, что в построенные на его деньги дома вселилось довольно много чиновников).

Жилищный вопрос обострялся, и в начале прошлого века даже верноподданные круги стали мечтать о государственном участии в его решении. Пресса 1903 г. отмечает, что «квартирантов… эксплоатируют до выжимания крови никем и ничем не стесняемые в своей жадности эгоисты-домовладельцы… Правительство обязано вмешаться в эти отношения для ограждения более слабой стороны». Однако это мнение не вполне разделяло российское правительство, вероятно, единственный участник гражданского оборота, которого жилищные проблемы населения практически не беспокоили, если не считать взимания квартирного налога (с 1894 г.). Стремящаяся к объективности группа современных исследователей под руководством Т. Говоренковой, избравшая в качестве эпиграфа для своего труда известную цитату Экзюпери о том, что невозможно заставить генерала «обернуться морской птицей», признает важнейшим примером государственного строительства жилья в царской России «строительство военных казарм и тюрем». Авторы справедливо указывают, что «улучшение жилищных условий коечно-каморочного населения могло быть достигнуто лишь как следствие постороннего вмешательства», но, как соглашаются они сами, даже содержание ночлежек власть рассматривала не как благотворительное, а как чисто санитарное мероприятие. Как известно, это не осталось для нее без последствий.

Советский наниматель жилого помещения заставил измениться весь мир

Эпоха тоталитаризма не пользуется благосклонностью новейшей историографии и обросла множеством легенд. Основные упреки, предъявляемые прежнему режиму в жилищной сфере, сводятся к тому, что «с приходом советской власти исчезло право собственности» и что «шикарные дома постепенно превратились в грязные коммуналки», к которым власть позднее добавила не достойные цивилизованного человека хрущобы. Попробуем разобраться, насколько это справедливо.

Действительно, совдепы проявили пренебрежение доктриной неприкосновенности частной собственности, выдвинув взамен абсурдный на первый взгляд лозунг права каждой козявки на крышу над головой. Предаваясь размышлениям о том, какая форма проживания — многоквартирный дом или город-сад — более приличествует рабочему классу, на практике власть начала запросто вселять малообеспеченные семьи в господские квартиры (первый послереволюционный фильм, снятый в 1918 г., назывался «Уплотнение»). В результате краеугольным камнем советской жилищной политики стало такое малоприятное, хотя и не выдуманное большевиками явление как коммуналка, превратившееся в кошмар миллионов.

Некое подобие морального права на это власти имели — уже мировая война повлекла острую нехватку средств на строительство и эксплуатацию жилья; революционные неурядицы также не способствовали процветанию коммунхоза — жилфонд сократился на 20%, так как его без фантазий разбирали на дрова. Правда, сократилось и население — люди умирали от голода, бежали в деревню, но вскоре стали возвращаться в расширенном составе. Известно, что сам великий Булгаков, бичевавший уплотнения во всю мощь своего литературного таланта, смог прописаться в Москве только благодаря записке жены Ленина Крупской, у которой он числился на службе в Наркомпросе.

Но как ни уплотняй московский жилфонд, в нем все время вскрываются резервы — уже в 1922 г. Чрезвычайная жилкомиссия обнаружила, что на Селезневке «нэпманы часть квартир используют под склад дров и помещение для поросят, в то время как рабочие находились в тяжелых жилищных условиях». Такие неприглядные факты вынуждали постоянно выискивать резервы площади и выдавать на нее нуждающимся ордера из расчета 2 кв. сажени на душу населения (чуть больше 9 кв. м). Новым поколениям так и запомнилось, что никакой собственности на недвижимость при советской власти быть не может. «Да неужель жила она до революции одна в семиэтажном доме — в авторемонтной мастерской, и в парикмахерской мужской, и даже в «Гастрономе»?», — интересовались простодушные пионеры всего через два десятка лет после описываемых событий. Однако генеральная линия партии в этом вопросе познала немало колебаний, пока не потерпела в борьбе с индивидуализмом окончательное поражение.

«Вы знаете, что такое — застройщики? — спросил гость у Ивана и тут же пояснил: это немногочисленная группа жуликов, которая каким-то образом уцелела в Москве…»
Декретом совнаркома от 24 августа 1918 г. почти весь жилищный фонд страны был передан государству за исключением участков с доходностью не свыше установленных норм. Бывшие собственники были низведены до статуса простых квартирантов, обязанных оплачивать занимаемые помещения. Отрицательным следствием этого стало устранение хозяев жилья как лиц, заинтересованных в его сохранении. Неожиданный результат принесла и отмена оплаты жилья и коммунальных услуг. В первые же годы такой политики в Москве приходят в полную негодность 7000 жилых зданий, насчитывающих 41 000 квартир. Усугубила проблему передача Москве столичных функций. Даже в условиях советской цензуры газеты характеризуют сложившуюся ситуацию как разруху и катастрофу.

В целях сохранения и восстановления жилья в августе 1921 г. издан декрет о демуниципализации небольших жилых зданий. Собственникам могла быть возвращена их недвижимость, но за плату и не свыше определенных норм — до 25-50 саженей в провинции и не свыше 5 квартир в столицах (в 1924 г. в Москве такая участь постигла 7536 зданий из 27 000, еще 2936 взято в аренду частными лицами, таким образом, около 10% населения проживало в частных домах). На владельцев или пользователей возлагалась обязанность проведения ремонта, в ту пору необходимого как воздух, однако власть развязала руки и для частной инициативы в области строительства (государство в ту пору почти ничего не строило). Гражданский кодекс 1922 г. (благодаря которому и уцелела в Москве группа застройщиков) восстановил многоукладную собственность на дома. Хотя герой Булгакова придерживается невысокого мнения о тогдашних девелоперах, сам автор, видимо, жил с ними душа в душу (несколько лет снимал у застройщика жилье на Большой Пироговке). К деятельности застройщиков вообще было принято относиться свысока, исходя из того, что они строят мало и особых ценностей не создают. Однако цифры, подтверждающие этот тезис в одной из московских газет 1928 г., могут заставить усомниться в его справедливости — если с февраля по октябрь 1926 г. кооперативы построили в Москве на 7 млн. руб., то частные застройщики за тот же срок — на 1,345 млн. руб.
Чуть позже появились знаменитые жакты, которые подобно позднейшим ТСЖ даже имели право сдавать в аренду излишки и нежилые помещения. В связи с этим председатели жактов попадали в поле зрения правоохранительных органов — например, некто Ларин продал гражданину комнату за 5 тыс. руб., а затем повторно продал ее же за еще более высокую цену. В 1927 г. страна вновь взяла курс на централизацию, приняв на себя заботу о благополучии тех граждан, которые попали в заветные списки нуждающихся в улучшении жилищных условий.

В 1949 г. право застройки для частных лиц было отменено. Но «каждый гражданин и каждая гражданка СССР» сохранили право построить для себя на праве личной собственности в один или два этажа с числом комнат от одной до пяти включительно как в городе, так и вне города, и за соблюдением этого правила строго следили.
С падением жактов окончательно оформилось как отрасль жилищное право — запутанный и курьезный свод указов и постановлений. Особенно трудными были первые годы, когда квартплату взимали в зависимости от классовой принадлежности (скажем, врач-частник платил больше, чем рабочий, но меньше, чем окаянный нэпман). Сейчас трудно читать без смеха длинные таблицы расчетов квартплаты, но тогда ошибка в три копейки грозила политическим скандалом.
Целые поколения бойцов коммунального фронта были вынуждены, например, учить наизусть семистраничное разъяснение 1934 г., содержащее такие глубокомысленные указания. Если предоставлена скидка за полутемную комнату (50%) и за сырость в ней (20%), то «нельзя применять скидки в суммарном порядке, так как результат всегда получится меньший, в ущерб интересам домоуправления», а именно вместо 16 копеек «квартирной таксы» получится только 12. Кроме фундаментальных актов такого рода, издавались и менее значимые, например, по вопросу о том, «как взимать плату за пользование центральным отоплением с одиночек, проживающих в общежитиях коечного типа, если котельная обслуживает также дома с отдельными квартирами».

Не камни в почках
Несмотря на исчезновение капиталистов, а затем нэпманов, уплотнения шли своим чередом, и в 1937 г. пришлось издать постановление о том, что образовавшийся излишек жилплощади может быть изъят, только если он представляет собой отдельную комнату, но не часть комнаты. Ранее даже выходящий за пределы нормы угол компетентные органы могли изъять и вселить туда нуждающегося, что, возможно, и произошло в нижеследующем случае, привлекшем внимание газеты «Известия».
Цитата:
«Гражданка Красоткина обнаружила, что замок на ее двери сбит. На неизвестно откуда взявшемся топчане развалился незнакомый молодец, наяривающий на балалайке польку-трамблан, который представился инспектором бюро исправтрудработ Флотовым и пояснил, что намерен там жить. Хозяйка предложила молодому человеку покинуть чужую квартиру, но тот, зевнув, попросил не задерживать напрасными разговорами людей, занятых музыкальным самообразованием. Жалобу Красоткиной в милиции приняли и велели, как водится, зайти попозже, объяснив, что это дело не горит, т.к. это «не камни в почках». Прокурор признал действия Флотова незаконными, но и тогда милиция принимать мер не стала. Юное дарование продолжает совершенствоваться на балалайке в чужой квартире».

Тогда же появляется понятие «самоуплотнения», которое также требовало согласия жилищных органов (хотя съемщик, вселивший лицо на излишек площади, и без того рисковал тем, что оно приобретет право требовать заключения с ним отдельного договора). Началась борьба со спекуляцией жилой площади (иначе говоря, со сдачей в поднаем). В случае выявления таковой в мае 1941 г. предлагалось изымать у виновных сданную в поднаем комнату, даже если по норме она не являлась излишком площади. Вплоть до 90-х гг. право на жилое помещение сохранялось за отсутствующим жильцом в течение 6 месяцев, в связи с чем, вероятно, и пострадал в «Золотом теленке» засидевшийся на полюсе летчик Севрюгов.

Накал борьбы за новый быт постепенно приобретал черты абсурда. Пресса приветствует высказывания вроде «в нашем доме одна общая кухня на 80 квартир, там постоянно спорят о том кто живет лучше, кто лучше варит сталь». Одно время этого, по-видимому, и добивалась власть, чтобы тот, кто лучше работает, лучше жил, а лодырь жил хуже, и, как следствие, «не пользовался уважением в соседском коллективе». Однако довольно рано даже специализированные помещения стали заселяться кем попало (общежитие имени монаха Бертольда Шварца вовсе не являлось фантазией великих сатириков), и возможности воспитания в многочисленных «вороньих слободках» свелись к минимуму. Отношения между соседями редко были мирными — например, в грозовом 1943 году учительница Черняк жалуется в газету на соседку Ремез, которая постоянно пугает ее лопатой, однако правоохранительные органы ограничиваются небольшими штрафами.

Абсурд коммунального рая начал спадать благодаря развернутому в конце 1950-х гг. масштабному жилищному строительству неоднократно осмеянных хрущоб. Оно не только позволило, наконец, вздохнуть свободно гражданам, но и свело на нет эффект свирепых жилищных законов. В отдельной квартире проследить за тем, кто и что сдает в поднаем, не так просто. Поднаем был разрешен с лицемерным условием о том, что плата за него не превышает коммунальных платежей, и вскоре наниматель при стабильной и чисто символической квартплате, бессрочном пользовании жилплощадью (когда-то ордера выдавались на 5 лет) хотя и не превратился в собственника, но ни в чем ему не уступал.

Высшая и последняя
Съемщик владел, пользовался и распоряжался квартирой, мог обменивать ее, и если не был вправе заключать сделки купли-продажи, то фактически мог передать ее кому угодно и выехать в любом направлении (один бог ведал, бесплатно или нет). Наем жилых помещений в СССР можно рассматривать как высшую и последнюю стадию диктатуры пролетариата, создавшей гигантскую строительную индустрию для обслуживания бытовых нужд, хотя и здесь имелись отрицательные аспекты. Чисто номинальная квартплата создала в умах стойкое представление о том, что все коммунальные блага даются сами собой, как солнечный свет, и их сбережение не стоит труда. Кроме того, для формы сохранявшееся в великом Жилищном кодексе 1983 г. правило о выселении нанимателя в случае невозможности совместного с ним проживания практически перестало применяться (еще в 1928 г. Верховный суд дал разъяснение о том, что выселять трудящегося хулигана, в отличие от нэпмана, можно лишь в крайнем случае, «когда он настолько неисправим, что никакие другие меры на него не действуют). Благодаря такому гуманизму государственный жилфонд вновь начал эволюционировать в сторону хитровских трущоб, из которых он в сущности и вырос.

Бытовой социализм канул в лету, однако 70-летняя диктатура квартиросъемщика на одной шестой части суши не прошла для мира бесследно. Право на жилье ныне признано Европейской социальной хартией (Россия ее не ратифицировала). В целях обеспечения эффективного осуществления права на жилье участники хартии обязуются принимать меры, с тем чтобы «содействовать доступу к жилью», «предотвратить бездомность и сокращать ее масштабы с целью ее постепенной ликвидации». Все это не слишком далеко выходит за рамки благих намерений, однако даже колыбель мирового либерализма Англия в настоящее время не отмахивается от права граждан на жилище. На основании закона 1988 г. муниципалитеты предоставляют жилье на условиях так называемой гарантированной аренды, которая имеет много общего с социальным наймом советских времен.

«Пока Вы соблюдаете условия договора аренды жилья, Вы можете жить в нем сколько угодно», говорится, например, в документах жилищной ассоциации «Мендип хаусинг». Выселить арендатора (через суд) можно в случае неоплаты жилья, нарушения общественного порядка, порчи дома и других противоправных действий, как будто переписанных из ЖК РСФСР. В принципе разумные правила пользования жилым помещением (в нем, в частности, запрещается содержать змей и крупный рогатый скот) позволяют считать мендипское жилтоварищество и ему подобные наследниками научного социализма, хотя и по боковой линии — жилье там все-таки обходится не в 16 копеек. По всей вероятности, правила социалистического общежития и в дальнейшем будут оказывать влияние на политику властей, которые не хотят попробовать реального социализма на себе, и городская беднота извлечет из этого законную выгоду, хотя, возможно, и не в России.

Н. Голиков


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Показать сообщения за:  Поле сортировки  
Начать новую тему Ответить на тему  [ 1 сообщение ] 

Часовой пояс: UTC + 3 часа [ Летнее время ]


Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения

Найти:
cron
Powered by phpBB © 2000, 2002, 2005, 2007 phpBB Group
Русская поддержка phpBB
cron